Губки Дейни задрожали при этом грубом приказе, и большие глаза наполнились слезами. Упрямый подбородок Эштонов вздернулся, и Бренди поняла, что ссора неизбежна. Ей хотелось предвосхитить ее, но было уже слишком поздно.

— Ты мне не мама, Бренди Эштон, — заплакала сестренка. — Ты злая и нехорошая, и я вовсе не должна слушаться тебя.

Дейни бросилась на нижнюю койку и заплакала громче и, как заподозрила Бренди, дольше, чем это требовалось. Не оставалось ничего другого, как переждать эту истерику. Потерпев поражение, Бренди выскользнула наружу. Для ее спокойствия лучше не слышать плач Дейни.

Прохлада вечера намекала на приближение конца мягкой приятной осени. Бренди вытащила ленту из спутанных волос и перевязала их высоко на макушке, чтобы густая грива не касалась шеи. Пуговицы на блузке расстегнулись, и она распахнула тесный лиф, чтобы почувствовать ласковое прикосновение ветра.

Войдя в фургон, она сбросила башмаки и чулки, и теперь ее босые ноги ощущали мягкую густую траву. Бренди пошевелила пальцами ног, наслаждаясь чувством облегчения в усталых ногах. Скольким людям приходится жить под звездами с мягкой травой под ногами и теплым ветерком в волосах? Неважно, какой бы тяжелой ни казалась иногда жизнь, она должна помнить хорошее и быть за него благодарной.

Боже упаси, чтобы она работала где-нибудь швеей, напрягая глаза при плохом освещении, или официанткой, обслуживающей грубых мужчин и высокомерных женщин, носясь взад и вперед из раскаленной кухни. Нет, за многое должна быть благодарна Бренди. Благодаря своему дару, а раньше из-за дара своей матери, она могла жить на воле, как говорится, у Господа на задворках. Крышей для нее было небо, полом — трава, а свечой — яркое солнце. Бренди глубоко вдохнула ароматный воздух и еще раз напомнила себе, как ей повезло в жизни. Потом повернула к ветхому ярмарочному фургону, чувствуя себя в силах противостоять предстоящему столкновению.