И наступила тишина. Потрясенная тишина. Тишина, которая длилась почти минуту. Кровь отхлынула от лица Кейтлин, но щеки ее горели. Она окаменела и не смогла бы пошевелиться, даже если бы от этого зависела ее жизнь.

— Что скажешь? — спросил наконец Мейсон.

— Ничего, — прошептала она.

Снова повисла тишина. На сей раз нарушила ее Кейтлин.

— Почему Билл не позвонил мне?

— Потому что я его попросил.

— Зачем? Зачем такая жестокость?

— Жестокость?

Темные глаза Мейсона сверкнули. И ему в этом доме говорят о жестокости?!

— Ты не мог не знать, каким это будет для меня ударом.

— А если бы Билл сам сказал все, тебе было бы легче?

— Не знаю… Возможно… По крайней мере, у меня было бы время обдумать это, прежде…

— Прежде чем что?

— Прежде чем увидеться с тобой.

— Думаешь, что-нибудь изменилось бы?

Один страшный миг Кейтлин боялась заплакать: слезы уже подбирались к глазам, рыдания рвались из горла. Но злость помогла ей сдержаться.

— Ты мог предупредить меня, прежде чем являться сюда, как какой-то средневековый завоеватель. Любой нормальный человек дал бы мне знать. И не надо всей этой чуши о южанках-аристократках: ты отлично знал, как меня потрясет привезенное тобой известие. Малое, самое малое, что ты мог сделать, Мейсон, — это предупредить меня о своем визите. — Глаза ее горели гневом и вызовом. — Это все еще мое ранчо, Мейсон. Каким бы клочком бумаги ты ни обзавелся, — это ранчо мое, и тебе здесь не рады!

— Бьешь ниже пояса, Кейтлин? — прищурившись, осведомился Мейсон.

— Свалился с неба. Велел Биллу ничего мне не говорить, отлично зная, как меня потрясет новость. Да, Мейсон, неплохо ты потешился за мой счет!

— Ты на самом деле так думаешь?

— Я думаю, что ты мог бы найти менее театральный способ сообщить мне о моей судьбе.