— Разве я театральничал? Что закладная существует, ты знаешь. Новость лишь в том, кто теперь ее держатель.

Если смотреть правде в лицо, он был совершенно прав. Ранчо было заложено прочно, и мысль эта стала привычной для Кейтлин. Откуда же тогда это жуткое предчувствие, что ее мир никогда не станет прежним?

Внезапно Кейтлин ощутила слабость. Она как-то выдержала и смерть родителей, и трудности на ранчо. А теперь появился Мейсон. Жесткий, глумливый, несговорчивый. Он не станет входить в ее положение, как входил Билл. Скорее он будет безжалостным. Сносить его холодный взгляд было невыносимо, Кейтлин уронила голову и спрятала лицо в ладони.

Она конвульсивно дернулась, когда рука Мейсона обвила ее плечи.

— Кейтлин, — мягко позвал он, — ты плачешь?..

Девушка подняла голову. Глаза ее предательски блестели и были чуть влажными, но она сумела сказать:

— Так легко я не расплачусь.

— Как и прежде. Я помню. Ты всегда была стойкой девочкой.

Стойкой… Сейчас, когда она не знала, как отразить покушение на свое обожаемое ранчо, Кейтлин чувствовала себя какой угодно, только не стойкой. Она жаждала прислониться к крепкому надежному плечу, найти успокоение в объятиях мужчины, который много для нее значил. Жажда, увы, неутолимая, ибо, глядя на обветренное лицо Мейсона, Кейтлин отчетливо сознавала, что он — ее противник.

Она отвернулась и с отчаянием, едва слышно, повторила:

— Билл должен был сказать мне. Почему он этого не сделал?

— Потому что я попросил, я же говорил тебе.

Мейсон отошел к своему креслу.

— Мне кажется, или у Билла была еще одна причина не сказать мне самому?

— А как ты думаешь, Кейтлин?

— И что же это?

— Билл Оттер слабый человек.

— Нет! Ты не прав. Билл очень хороший, добрый и мягкий.

— Уверен, именно такой он и есть. Билл ненавидит неприятности и очень хочет, чтобы его любили. Он уходит от конфликтов, особенно если в них замешаны его друзья. В твоем случае — дочь старого друга.