— Где именно? — не унималась я.
— Кажется, в Риме.
Меня всю распирало от радости.
— В городе Юлия Цезаря, — заметила я и процитировала: — «Друзья, римляне, сограждане! Слушайте меня!» Но почему?
Мириам совсем рассердилась.
— Ты появилась на свет, когда они путешествовали там.
— Значит, и папа ездил с ней? — воскликнула я. — И это было недорого? А как же наше бедственное положение и все тому подобное?
Сестра недовольно скривилась и сухо констатировала:
— Тебе достаточно знать, что они оказались в Риме.
— Похоже, они и не подозревали о том, что я должна родиться. Иначе бы ни за что туда не поехали, правда?..
— Подобное иногда случается. Пора кончать с пустой болтовней. — Моя сестричка Мириам умела в нужный момент проявить строгость.
Иногда мне становилось жалко аббата, если тот все же женится на ней, и особенно их будущих печальных детишек.
Теперь есть над чем поразмыслить. Оказывается, со мной происходили странные вещи! Видимо, в Риме они и назвали меня Опал. Я тут же раздобыла информацию об одноименных камнях. Комментарий в толковом словаре несколько разочаровал. Не особенно лестно, когда тебя называют в честь «минерала, в основном состоящего из окисей кремния». Звучит весьма не романтично. Но потом я обнаружила, что опалы бывают разных оттенков: красного, зеленого и голубого… Они повторяют практически все цвета спектра и меняются, как радуга. Это чуть приятнее. И все же мне было трудно представить маму, поддавшуюся очарованию итальянского неба и давшую мне странное имя Опал, чтобы потом добавить более практичное и прозаичное — Джессика.
Вскоре гости покинули Оуклэнд, а после них уехал и хозяин. Остались лишь слуги, жизнь в замке текла незаметно, если не считать посетителей, приходивших к горничным, но они меня не интересовали.
В Дауэре все шло по заведенному кругу: отец раскладывал пасьянсы, в одиночестве ходил на прогулки и умел не замечать вечно жалующуюся семью; мама командовала в доме, занималась благотворительностью и делами прихожан, не уставая подчеркивать, что теперь мы одни из них, ибо стали бедняками. Явное преувеличение. Мы еще могли подать, а не просить милостыню, мы еще оставались аристократами.