— Тебе отдохнуть надо.

— Отдохну.

— Не понимаю, как вы можете так работать! — всё-таки не удержалась мать от упрёка. — Совершенно о себе не думаете. С вами даже поговорить не о чем, только о работе! Так же нельзя!

Что-то такое прозвучало в её голосе, отчего у Марины болезненно ёкнуло сердце. Сначала до боли сжала зубы, а потом всё-таки выдавила из себя ехидное замечание:

— Понятно, почему у вас так резко продукты закончились! Опять званный ужин?

Мать ещё больше расстроилась.

— Ну что ты? Он просто заехал нас проведать.

— Конечно. Он приезжает вас проведывать чаще, чем я. Я плохая дочь, да?

— Прекрати. Ему тоже непросто.

— Конечно. Ему всегда непросто!

Смахнула непрошенные слёзы, радуясь, что не успела накраситься, а потом торопливо с матерью попрощалась, сославшись на отсутствие времени.

— Бежать надо, мам, прости.

Антонина Михайловна спорить не стала, и даже посетовать не решилась ни на что, послушно попрощалась, пожелала удачи, попросила быть осторожной, снова попрощалась, а потом ещё попросила не пропадать.

— Я никогда не пропадаю, — пробормотала Марина, хотя по кухне уже понеслись торопливые гудки.

Приготовленные тосты пришлось выбросить в мусорное ведро. Они пахли так одуряющее противно, что терпения никакого не было. Выбросила и крышкой ведро закрыла. И разозлилась вдруг, не только из-за тостов, а из-за всего в целом — что такая расточительная, что завтраки в мусорное ведро выкидывает, из-за того, что мама рассказала, из-за бывшего мужа, который никак успокоиться не может, и по-прежнему навещает её родителей, и из-за себя самой, что так остро на всё это реагирует. Два года почти прошло, а они всё обижаются друг на друга, всё какие-то причины для этого находят, хотя, по сути, уже давно чужие друг другу люди. И видятся-то раз в полгода, а всё туда же!..