– Мой друг, если вас это успокоит, я могу сказать вам, что этого красавчика я ненавижу. Меня просто тошнит от него.

Судейский громко затряс колокольчиком, призывая собравшихся успокоиться.

– Дом оценен в четыреста тысяч ливров, такова начальная цена, – объявил он. – Особняк продается вместе с обстановкой, выторгованная сумма перейдет в собственность государства. Четыреста тысяч, граждане. Кто больше?

Я переживала скверные минуты, глядя, как шепчутся и советуются осмотрительные буржуа.

– Дом почти новый, мебель изготовлена немецкими мастерами…

– Пятьсот, – скучным голосом сказал банкир Паншо.

– Пятьсот с половиной.

– Шестьсот тысяч, – снова сказал Паншо.

– Шестьсот с половиной!

На этом торг застопорился. Судейский приказал вынести из дома дорогой кофейный сервиз и картины.

– Граждане, этот сервиз изготовлен самим Аркле де Монтами, к нему прикасались руки знаменитого графа де Лораге. Это почти реликвия, граждане. А картины – вы только взгляните на них! Это чудо искусства. Одна из них написана учеником великого Ватто, другая принадлежит кисти самого Фрагонара. Они восхитительны… И все это может стать вашим, граждане, подумайте над этим!

Боже, как мне хотелось плюнуть ему в лицо. Эти торги были, наверно, хуже, чем аукционы на восточных невольничьих рынках. Украли чужую собственность, оставили почти нищими моих детей, а теперь еще смеют расхваливать украденное, выставляют его напоказ! Все эти вещи были мне до боли дороги. Не потому, что много стоили, а потому, что я свыклась с ними, они стали частью моей жизни, с ними было связано множество милых воспоминании. Я уже раскаивалась, что пришла сюда, но в то же время понимала, что, оставшись дома, терзалась бы еще больше.

– Даю еще сорок тысяч сверх названного! – звонким голосом крикнул молодой человек, секретарь банкира Боскари.

– Итак, шестьсот девяносто тысяч ливров! Кто-то может дать больше, граждане?