Послышался голос с резким немецким акцентом:

– Я даю семьсот тысяч, господа.

Паншо натужно засопел. Старый скряга Шоль громко шептал соседу о том, как это людям охота выбрасывать деньги на ветер.

– Я даю восемьсот! И еще посмотрю, найдется ли кто-то, чтобы дать больше.

Звук этого голоса затих. Я с волнением всматривалась в толпу богачей. Мое сердце не ошиблось; поднялся Рене Клавьер, небрежным щелчком расправил кружевную манжету на рукаве, с презрительной улыбкой на губах поклонился присутствующим.

– Как опрометчиво вы судите, гражданин. Разумеется, здесь найдутся люди, которые дадут больше. И разумеется, дом принцессы де ла Тремуйль вам не достанется.

– Назовите вашу цену, – потребовал судейский.

– Полтора миллиона.

Ахнув, я спрятала лицо на груди Гийома. Клавьер произнес невероятную цифру. Цена была неслыханной, и он словно потешался над всеми, кто предлагал меньше, – как жалки они, дескать, по сравнению с ним… Я кусала себе губы от ярости. Вор, мерзавец, самый настоящий грабитель с большой дороги – вот кто теперь будет хозяйничать в моем доме! А мой сын сможет лишь изредка и издалека любоваться им и вспоминать, что его мать жила здесь когда-то.

Я прикусила губу, чтобы сдержать злые слезы, подступившие к горлу.

Рене Клавьер все еще стоял, небрежно поигрывая тростью. Глаза его сузились.

– Граждане, может быть, кто-то составит мне конкуренцию?

Никола Паншо смотрел на Клавьера с явной неприязнью.

– Миллионов у меня тоже достаточно. Однако я найду им более надежное применение. Вы расточительны, а это всегда плохо кончается.

Клавьер насмешливо ему поклонился:

– Граждане, теперь я удовлетворен.

Дом был продан, и судейский известил об этом звоном гонга.

Стоял невообразимый шум. Отодвигались стулья, дамы звали своих кавалеров, кавалеры спешили им навстречу, кучеры громко сзывали остальную прислугу. Клумбы были вытоптаны так, что от них и следа не осталось. Буржуа убегали с лепестками раздавленных роз на туфлях.