– Вы же знаете, что я не читаю никаких манифестов.

– Он угрожает сжечь Париж, если только французы тронут короля… Наверное, дольше августа Людовик не протянет.

– И вы рады этому? – спросила я резко и сердито.

Он вздохнул, на какой-то миг смутившись и поигрывая ножом. Потом вдруг взял меня за руку.

– Мадам, я хочу сказать вам что-то очень-очень нахальное. Я снова не сдержала улыбки. Внимательно глядя на Гийома, я села к столу, подперев рукой подбородок:

– Ну?

– Вы действительно хотите услышать?

– Пожалуй, хочу.

Он нерешительно взглянул на меня.

– Мадам, это все равно, за короля я или против него – его, так или иначе, свергнут. Мне даже не надо будет в этом участвовать. А знаете, как поступят тогда с аристократами?

– Это та самая дерзость, которую вы хотели сказать? – спросила я, хмурясь.

– Да нет же! Я говорю о том, что аристократам придется плохо. Вы такая молодая, нежная. И вы такая красивая – у меня сердце уходит в пятки, когда я на вас смотрю. Вы не думайте, я очень многое могу. Сейчас я сержант, но на днях я уйду на фронт и там быстро выдвинусь. У меня непременно будет место адъютанта генерала Дюмурье. Все говорят, что я хороший военный, да я и сам это знаю… Так что я многого могу добиться.

– А почему вы считаете все это дерзким?

– Потому что я еще не сказал самого главного.

У меня в голове уже стала вырисовываться смутная догадка о том, что он мне сейчас скажет. Предисловие у Гийома, в сущности, составлено так же, как составил бы его любой аристократ. Вы – красивая, я – подающий надежды, значит, мы…

– Мадам, я вас люблю, – сказал он с решительностью настоящего военного. – Я хочу, чтобы вы вышли за меня замуж. Это та самая дерзость, какую я хотел сказать.

– Гийом, а почему вы думаете, что любите меня? – спросила я, не очень-то и ошеломленная всем этим.

– Потому что я еще не встречал женщины, похожей на вас.