Автобус катил по гладкому синеватому шоссе, с каждой секундой приближая Жана к родному дому. Жан засмеялся, глядя на стремительно уплывающую назад сценку: девочка лет пяти, своенравно и весело вырвав у папы руку, уселась на колени к статуе - роскошной женщине с головой, укутанной в покрывало. Такое разве увидишь в Москве, где люди привычно скованы и нигде не чувствуют себя дома?.. А какие красивые в Париже здания, и в каждом - история.
Вечером он отправится в Латинский квартал, на бульвар Сен-Мишель. Там всегда хорошо: бродячие фокусники под общий смех морочат всем голову, шансонье, подыгрывая себе на чем-нибудь, распевают модные песенки. И наверняка он встретит кого-нибудь из друзей. А к ночи поднимется, оставив в стороне Сакре-Кёр, на свой любимый Монмартр, к знакомым художникам, и они будут пить сухое вино, и он расскажет им о Москве. Не о Лизе, нет, о Москве, и только хорошее.
- Вот увидишь, - говорил он Лизе, - ты будешь ходить по Парижу, как по родному городу. Ты все вспомнишь по тому же Дюма.
Так бы оно и было, но теперь он будет ходить без нее, с друзьями. И она не увидит Елисейские поля, утопающие в огнях, с огромными, сверкающими салонами, где на подиумах неслышно вращаются шикарные, новейших марок автомобили. На всякие там костюмы и мебель Жан с друзьями никогда не смотрит - так, кинут мимолетный взгляд и дальше, дальше, - у авто же стоят подолгу, примериваясь, выбирая, споря, примеряя на себе красные, синие, серые "шевроле". Жан неизменно выбирал красное, огненно-красное, как колесо "Мулен Ружа".