Я ударил толстяка коленом в лицо и, когда он взвыл от неожиданности и боли, ткнул стволом в лоб. Это был отличный револьвер, купленный за полцены по связям у старого приятеля Моисея, инвалида-извращенца, которого пришлось застрелить с этой же пушки — чувак линял и, соответственно, располагал в тот момент нечеловеческим аппетитом. Револьвер стал моим новым приятелем.

— Спрячь нож, красавчик, иначе я засуну его по самую рукоять в твою продажную задницу. Или, может быть, ты предпочтешь мою сталь?

Краб завизжал, плюясь кровью из расквашенного носа. Я вновь ударил его. Его лицо было рубиновой маской. Потрясающий абстракционизм.

— Забей же, дружище, на приличия, — выдавил я, наклоняясь к нему. — На этом празднике жизни все свои и меняются партнерами. Я пришел не по твою душу, а по свое зерно.

— Я думал, тебя прикончили, — прохрипел краб.

— Да, печальный ублюдок, я тоже на это надеялся. Я тоже.

И тут наши взгляды встретились; я понял, что должно произойти.

— ПОМОГИТЕ! ОН НЕВМЕНЯЕМ! ОН ХОЧЕТ УБИТЬ МЕНЯ!

Что да, то да. Два попадания из двух.

Нож словно сам прыгнул в руку.

Крабы охраняемы законом о трудовой деятельности. Правительство называет это работой — сбор подаяния, жалких крошек с пестрого пира ангелов и потягивающего «Джонни Уокера» Белого Босса. И если такое дерьмо, как бомж-инвалид, позовет на помощь в людном месте, ему наверняка ее окажут. Это как раз было людное место, а я ненавидел продажные шкуры.

Я вогнал лезвие в руку краба — чуть ниже плеча — и поддел. Все очень просто: это было именно то место, куда я около года назад поместил на сохранение старину-чистильщика, великого и ужасного Папу всех программ.