Лавина звуков накрыла с головой: вопли, одинокий плач наложившего в штанишки ребенка, грохот отодвигаемых стульев.

Константин достал пистолет и направился к выходу. Его лицо было загляденьем. Чувак улыбался как бог. Лолита с истерикой бросилась за ним. Я нагнал ее в два шага, не слишком бережно развернул к себе и дал по лицу. Она заткнулась.

— Дети, за мной.

Я провел их через вставший на головы зал. Со всех сторон летели ошметки еды, кто-то кого-то домогался, кто-то пытался добраться до кассы. Червивость, она, знаете ли, кругом.

Мы ворвались на кухню. Ох, черт! Перед нами, дергая щетинистой щекой, вырос повар. Мужик насквозь пропитался запахами жарки и вонял как моя скромность. Его фартук был в жирных разводах, лицо — в фурункулах. В правой руке он сжимал нож для резки хлеба, которым, держу пари, и прорезал на своем лице эту порочную улыбку. Тип был форменным психопатом.

— Ко мне, сосунки, — пробасил он с нежностью довольного жизнью человека, лезвие со свистом рассекло воздух, — ну же, ну же, не бойтесь! Цып-цып-цып!

Внезапно что-то в его лице изменилось. Из его щек, лба, подбородка полезла лоснящаяся черная щетина, капли крови выступили на коже. Повар зашелся в симфонии боли. Я достал нож и всадил его по самую рукоять в мягкие ткани жирного бока повара, под ребра, провернул и вынул. Громила свалился, щетина раздирала его тело. Запахи, запахи. В масле шипели котлеты для бургеров.

Я обернулся, выразительно глянув на Эдуарда.

— Это было легко. Зерно повара — редкая дрянь, — мальчишка пожал плечами. — Его начинка буквально гладит мой мозг. Я чувствую ее полновесно, понимаешь? О, Господи, это так круто! Я чувствую это дерьмо полновесно!