Истина: Папа Чистильщик медленно, но верно стирает любую индивидуальность.

Стриженый под ежик мальчишка невероятно быстро наливался цветом — созревал для мести. Скоро он сможет щелкать любые зерна, как орешки.

Мы выбежали на задний двор. Огромные контейнеры, заваленные смердящими помоями. Выстриженная лишаем костлявая тварь, тоскливо мяукая, гребла асфальт, словно пыталась отыскать в нем цель влекомого ею дурного существования. А, может быть, вчерашний день. Давненько же эти свиньи не вывозили мусор! Точно из другого мира долетали громкие голоса.

И вдруг — выстрел. Крики! О, хранители сакральных смыслов, помогите этому безбашенному парню!

Вспышки освещали убегающий из-под наших ног асфальт. Мы неслись вдоль мрачного, теряющегося где-то высоко в столичном тумане, хребта зданий; сине-красный свет сопровождал нас вплоть до спуска в метро. Мы перепрыгнули через турникеты и вбежали в вагон. Лолита глухо рыдала. Я положил руку ей на плечо, и она прильнула ко мне всем телом. Вскоре моя рубашка стала мокрой от ее слез. Ее слезы были в моих глазах. Эдуард отсутствующе смотрел перед собой и в его глазах плясали множащиеся с колоссальной скоростью математические цепочки.

У меня был сильный жар.

* * *

Еще не переступив порог, стоя перед дверью, я понял, что произошло непоправимое. Запахи, это все чертовы запахи! Я менялся, меня менял перламутр, я остро чувствовал столкновение двух реальностей — моей субъективной и окружающей, объективной. Толкнув дверь, я обнаружил, что она незапертая.

— Агния!

Тишина смеялась надо мной из сырых глубин норы.

— Агния!

Нет ответа.

Тишина в эфире.

Я ворвался в спальню. Постель смята, простыни холодны и в пепле. На подушке записка.

Упав на колени, я накрыл лицо руками.

— Где огненноволосая? — спросила Лолита.

— Ее забрали ангелы, — сказал Эдуард.