Запомните раз и навсегда: слезы — это послания в никуда. Письма без адресата. Мы оплакиваем не тех, кого потеряли. А себя. И мечту, которую у нас забрали ангелы.

Которую мы способны вернуть, спустив курок.

Я встал на ноги и чеканящим шагом вышел в коридор. Мир расплывался перед глазами и был соленым. Наверно, я таки плакал. Все может быть.

Прислоненное к стенке, в коридоре стояло ружье. Патроны в кухонном столе. Я сунул все в старую спортивную сумку «Моя Ферма — Ваше блаженство!», вышел на площадку, поднялся на этаж выше и постучал в 260-ую.

Револьвер оттягивал карман пальто, ружье — днище сумки.

Шарканье ног.

— Кто пожаловал?

Пески — это территория «нет ходу синим», а, значит, подобное моему жирному полумеханизированному соседу отребье может быть неуважительным. Я не достал тотчас же нож, хотя хотел. Напротив, я был лукавым искусителем, вежливым Змием с иллюминацией вместо рта, фольгой вместо глаз, земляничным сиропом вместо голоса:

— Да вот, дружище, твоя почта была в моем ящике. Расторопные почтальоны, врубаешься? Я — герой, мой большой друг, ведь принес тебе ее. С доставкой на дом, так сказать.

Сосед что-то неразборчиво проворчал, заскрипел замок и снимаемая цепочка. На пороге материализовалась неприлично огромная туша. Я ударил урода туда, где предположительно располагалась его вызывающая ротовая щель и, когда тот, ошарашенный, отшатнулся, протиснулся следом в пристанище его мятежного духа, тайный медвежатник его запретных желаний.

Здесь все провонялось химией и потом старого жирного самца. Сгребши извращенца за майку, я впечатал его в стену и сунул в рот ствол револьвера. О, как давно я этого не делал! Он трясся как свинья на скотобойне; под его ногами стала расползаться лужа. Я наклонился к нему и прошипел:

— Твой перламутр пускает во мне корни. Наверно, это его дурное влияние, а, может, во всем виновато наше правительство. Кто знает? Но выслушай, мой ароматный друг, мою молитву: я хочу спалить к черту этот муравейник, и начать хочу с твоей халупы. Устроить себе праздник!