Когда Канди закончила, раздались бурные аплодисменты, трое из ее слушателей стали просить ее спеть еще, но граф ди Лукка сидел совершенно неподвижно перед клавиатурой и секунд тридцать, по крайней мере, ничего не говорил. Затем встал и поклонился ей.

— Благодарю вас, мисс Уэллс. У вас прекрасный голос.

Она рассеянно взглянула на него, а он улыбнулся ей, как мог бы улыбнуться умному ребенку, и повторил то, что только что сказал:

— У вас очень хороший голос. Позаботьтесь о нем.

— Скажите, чтобы она спела еще что-нибудь, граф! — Сью, лопаясь от удовольствия, лучезарно улыбнулась сестре.

— Не сегодня. Думаю, она немного устала.

Голос итальянца был твердым, и Канди была благодарна ему за понимание. Девушка чувствовала себя совершенно выдохшейся, исчерпавшей всю энергию, и даже осознание того, что она только что с большей силой и артистизмом, лучше, чем когда-либо раньше, исполнила трудную армию, сейчас очень мало для нее значило. Все было кончено — и это главное. Теперь ей хотелось только отправиться в постель. И, не особо заботясь, что о ней подумают, она так и заявила. Сью разинула было рот, чтобы запротестовать, но взгляд свекрови ее остановил, а итальянец, закрыв рояль, прошел вперед и открыл для девушки дверь:

— Спокойной ночи, синьорина.

— Спокойной ночи.

Канди оглядела комнату, не осознавая этого, и поймала взгляд Джона. Он поспешно отвернулся, и она поняла — он испытал облегчение оттого, что ему не придется больше говорить с нею этим вечером. Девушку охватило странное чувство — будто часть ее жизни закончилась.

Хор из слегка смущенных голосов пропел ей вслед «спокойной ночи», а граф решительно закрыл дверь, и Канди осталась одна. Более одинокая, чем когда-либо была в своей жизни.