Он же отпевал в этом храме отца, а через три года -- мать. У меня долго стоял в ушах его требовательный бас: "Отпусти ей грехи ея вольныя и невольныя!.."

С тех пор в Спас-Заулке я не был ни разу. И даже не знаю, почему вдруг велел водителю свернуть на развилке не налево, к Москве, а направо -- к Выселкам, к Спас-Заулку.

Утренняя служба кончилась, но дверь еще не успели запереть. Сухонькая старушка в синем халате, заканчивавшая уборку, предупредила меня:

-- Закрываем храм, сынок. Вечером приходи.

-- Да мне бы только свечку поставить. Пусть хоть немного погорит.

-- Тогда и поставишь.

-- Вечером я буду уже очень далеко отсюда, -- объяснил я.

-- Спрошу у батюшки, -- сказала она и исчезла в глубине церкви.

Минут десять я стоял наедине с ликами святых и с самим собой. Потом появился священник. Но это был не отец Федор. Видно, тот уже отбасил свое. Открестил, отвенчал, отпел и отславил. Этот был совсем молодой -- лет двадцать пять. Или тридцать. Или (почему-то подумалось мне) тридцать три.

Длинные русые волосы до плеч. Большие темные глаза. Что еще приметно: одет как-то странно. Вроде как бы ряса на нем, но не черная, и вроде бы мешковина. Рубище.

-- Ты хочешь возжечь свечу, сын мой? -- обратился он ко мне. -- Знаешь ли, пред каким образом?

Он протянул ко мне руку. Странное дело: в ней была не одна свеча, а несколько... Семь. Но почему-то я этому даже не удивился, хотя удивляться было чему: откуда он знал, что нас семеро? Я взял у него свечи. Куда поставить одну, я знал точно. И поставил -- перед иконой Николая-чудотворца. Свеча, не припаянная к подсвечнику воском, чуть наклонилась. Батюшка протянул руку и поправил ее. И свеча почему-то сразу занялась ярко, в полную силу. Куда поставить остальные шесть свечей, я не знал. Зато он знал. Подвел меня к большой иконе в глубине храма и сказал: