— Вот теперь другое дело! — воскликнул Алан.

Лора посмотрела на него с последней надеждой в глазах, однако он явно считал, что разговор о Майкле Фонтейне завершен.

— Поторопись, детка. Машина ждет у подъезда. Никаких поездок в метро сегодня.

— Хорошо, Алан, — вздохнула Лора. Она полностью зависела от него, и он это знал. — Но если тебе вдруг удастся как-то решить эту проблему и отказаться…

— Да, конечно.

Выходя из его кабинета, Лора четко знала: Алан не откажется.

Одной из многочисленных странностей Лоры Бёркли, двадцативосьмилетней поп-певицы, находящейся в зените славы — или успешно подбирающейся к зениту, — была неистребимая любовь к нью-йоркской подземке.

Крупнейший метрополитен мира завораживал Лору, как некоторых склонных к медитации личностей завораживает бегущая вода или горящий огонь. В те дни, когда свободное время — эта мифическая составляющая бытия — вдруг становилось реальностью, Лора удирала из-под опеки Алана, секретарей и помощников, стилистов и фотографов, садилась в поезд и ездила, пока не уставала. Тогда она выходила где-нибудь — например, на «191 улице», где над тобой шестьдесят метров земли и уже потом дома и машины, — или сидела на ступеньках в переходе, слушая, как играют на гитарах и барабанах юные афроамериканцы. Метро открывало Лоре людей в незнакомых ей ипостасях. Она надевала темные очки и шляпу, чтобы ее не узнавали, и становилась как бы одной из них. Она слушала скрипача-виртуоза на «Лексингтон-авеню», рассматривала мозаики на «Таймс-сквер», однажды пару часов просидела на «Пятой авеню — Брайант-парк», слушая проповедника, монотонно вещавшего о конце света. Все это создавало для Лоры иную картину мира, которая забывалась в череде похожих друг на друга дней, в постоянной работе — любимой, но весьма утомительной. Как будто черты настоящего мира стирались, блекли. Лора не могла такого допустить. Пусть Алан считает ее сумасшедшей — подземка спасала.