– Ты говоришь о ней так, будто она все еще жива.

– Для меня она жива до сих пор. Каждый день она навещала меня в тюрьме. Я беседовал с ней. Говорил о том, как я тебя ненавижу и как жестоко я тебе отомщу.

– Твои руки до меня не дотянутся, Рудзак.

– Заблуждаешься. – Голос Рудзака вдруг стал ласковым, как шелк, тихим, едва различимым. – Пусть я сейчас совсем седой старик, но для Чен Ли я по-прежнему молод и хорош собой. Я помню, как она гладила мое лицо и говорила слова любви…

– Заткнись!

Рудзак рассмеялся.

– Видишь, как легко вывести тебя из равновесия. Скоро я вновь позвоню. Наша беседа доставила мне удовольствие.

Он отключился. Трубка замолчала.

Подонок!

Логан попытался обуздать свой гнев. Беситься от ярости было непродуктивным занятием, Рудзаку это сыграло бы только на руку.

И чувство вины, вдруг охватившее Логана, тоже позабавило бы мерзавца. Нет. Нельзя давать волю этому чувству.

Чен Ли! Не думай о ней. Гони прочь все воспоминания. Думай о сегодняшнем дне, о Бассете, о часовой стрелке, неумолимо движущейся по кругу.

* * *

Рудзак, погруженный в созерцание крошечной круглой шкатулки, которую сжимал в левой руке, долго не отпускал палец от кнопки, прерывающей мобильную связь. Наконец, очнувшись, он бережно стер с нее упавшую с неба дождевую каплю. Это было изящное изделие из слоновой кости, инкрустированное лазуритом. Ему говорили, что оно принадлежало когда-то дочери египетского фараона, и он счел, что для Чен Ли это будет достойным подарком. Он даже сочинил небольшую речь, которую собирался произнести, прежде чем нежные пальчики Чен Ли коснутся подаренного ей сокровища.

"Ты слышала о Нефертити, красивейшей из женщин, не так ли, Чен Ли? А у нее была дочь, по преданиям, еще более прекрасная и более умная, чем ее мать. Имя той девушки – Мерагатена.

– Я никогда не слышала о ней, – сказала бы Чен Ли и поднесла бы коробочку ближе к окну, чтобы солнечный луч упал на голубые камешки. – Мне очень нравится эта вещь, Мартин. Где ты ее раздобыл?