Тремя месяцами раньше Джек просто покатился бы со смеху, увидев, что приключилось с его приятелем, сейчас же он был сама вежливость, и даже при виде плачевного состояния букета Тома его губы лишь слегка дрогнули. Джек еще имел невероятную наглость проявить великодушие. Он заявил, что из-за неприятности, случившейся с Томом, он теперь тоже не имеет права дарить свой букет. Именно это и собирался потребовать Том на основании их договора. Он так и сказал, с нескрываемой ненавистью к педантичности Джека. Джек лишь презрительно улыбнулся и довольно прозрачно намекнул, что только такой чурбан, как Том, мог иметь намерение подарить красные розы богине с волосами цвета восхитительной тициановской меди.

Том думал об этом весь день, но мысль о дуэли даже мельком не приходила ему в голову. Он не вспомнил о ней даже тогда, когда, придя вечером в Трин-Холл, в облачке бледно-желтого газа поверх белого атласного платья он увидел Марианну, сжимавшую обтянутой перчаткой ручкой букетик желтых роз. Если какая-то мысль и забрезжила у него в мозгу, то разве что смутное решение хорошенько поколотить Джека при первом же удобном случае, если только Джек сам его не отделает, ведь он был хорошим боксером.

Вечер был роскошным. В Трин-Холл приехало несколько важных персон из Лондона. В другое время Том, чутко следящий за веяниями моды, внимательнее пригляделся бы к складкам шейного платка столичного щеголя, разговаривавшего с мисс Трин, или с завистью изучил бы покрой пиджака, который словно влитой сидел на плечах этого джентльмена из Лондона, танцевавшего с Марианной. Он даже не испытывал ревности к этому типу, несмотря на его красивое лицо и изящные манеры, потому что тот был уже довольно стар – не меньше тридцати, по оценке Тома, – и, возможно, уже являлся отцом семейства.