Алевтина Михайловна стояла на перроне, едва сдерживая слезы. Нина просила ее не провожать, но мать не могла проститься со своей единственной дочкой, лишь поцеловав ее в прихожей и спокойно закрыв за нею дверь. Нет, материнское сердце разрывалось от предстоящей разлуки, и каждое мгновение, проведенное вместе, было важным, необходимым. Вглядываясь в напряженное лицо Нины, Алевтина Михайловна пыталась понять: что за сила такая гонит дочь из родного города? Ведь и здесь можно получить высшее образование. Разве плохо жить и работать в Саринске? Но Нина ничего не хотела слышать – она собиралась стать актрисой, а для этого нужно было уезжать за сотни километров из городка своего детства. Отговаривать ее было бессмысленно – девочка вбила себе в голову, что она станет второй Сарой Бернар. Алевтина Михайловна считала эту профессию самой неподходящей для нормальной жизни. Сколько раз она деликатно начинала издалека, подводя разговор к легкомысленности, неустроенности, вечному неудовлетворению, которые сопутствуют людям из этой среды. Одно слово «богема» вызывало панику в воображении женщины. Но именно эта мишура, кажется, больше всего и привлекала ее дочь.

Нина давно определилась с этим решением, но в эту минуту прощания почувствовала, как подгибаются коленки и губы подрагивают, не желая держать улыбку. Тяжело было смотреть на маму – она совсем раскисла, едва не плакала. Нина не могла выносить ее слез. Она становилась совсем беспомощной и жалкой. В такие минуты хотелось обнять ее, защищая от всех напастей. Но при всей своей ранимости Алевтина Михайловна была сильной женщиной и всегда подчеркивала это. Нина удивлялась тому, как в ее матери уживались два совершенно разных человека: строгий и добрый, слабый и сильный, спокойный и взрывной.