Тила сомкнула веки, чтобы не видеть этих глаз. Сердце ее бешено колотилось. Девушку и раньше обжигал их голубой огонь.

Сейчас он стал Бегущим Медведем.

Но когда Тила впервые встретила его, он был Джеймсом Маккензи. Здесь он настоящий дикарь, с обнаженным телом и простыми серебряными украшениями. А в ту ночь она увидела его в белой сорочке с жабо, в черных бриджах, малиновом жилете и черных сапогах. Тогда, в мире белых людей, он элегантно двигался, изящно танцевал и был красноречив. Но сердца женщин возбужденно трепетали, потому что от него веяло опасностью. Казалось, он источает энергию, напряжен, как пружина, и от него пышет жаром. И в то же время Джеймс выглядел джентльменом. Тила и познакомилась с ним как с человеком своего круга.

Нет. В тот вечер в нем не было ни истинной любезности, ни джентльменства, а только личина, ибо он играл в игры белых людей. И его глаза уже тогда полыхали синим пламенем, потому что в груди бушевала горькая обида — пусть не пушки белых убили его семью, но лихорадка, подхваченная ими в болотах, куда они бежали от белых поселенцев, сделала это столь безжалостно.

Он ненавидел Типу в тот вечер. Ненавидел из-за ее отчима. Но даже и тогда, к его собственному ужасу — она была уверена в этом, — Джеймс… хотел ее. И как бы он ни бесил Тилу, она тоже была очарована им, немыслимо очарована. Какая-то неудержимая сила против воли влекла Тилу к нему, тогда как ей следовало бы бежать прочь от него, ибо он принадлежал чуждому девушке миру. И даже обуреваемая желанием заявить ему о своей непричастности к действиям отчима, девушка хотела бы ненавидеть Джеймса за то, что он, подозревая ее в противном, выказывает презрение к ней. Но даже тогда…

— Посмотри на меня, — потребовал Джеймс, и Тила, услышав родную'речь, едва не рассмеялась: ведь ее окружали полуодетые дикари с блестящими на солнце бронзовыми телами или дикари в оленьих штанах и цветастых хлопковых рубашках, с перьями и украшениями, но все вооруженные ножами, топорами и пистолетами.