Как ни беспокоила Кейт перспектива отъезда подруги с площади Магнолий, она улыбнулась: как и все обитатели юго-восточного Лондона, Керри относилась к Темзе с таким трепетом, словно это был по крайней мере Ла-Манш.

Длинная золотистая коса Кейт упала ей на плечо, как сноп пшеницы. Привычным жестом она откинула ее на спину.

— Вот уж чего я не могу представить, так это жизни где-то помимо нашей площади. Где еще в Лондоне найдется местечко, откуда рукой подать и до реки, и до возвышенности?

Керри, привыкшая к шуму и гомону льюишемского базара, была равнодушна к окрестностям Блэкхита и Вересковой пустоши, а потому довольно спокойно промолвила:

— Пожалуй, больше нигде. Ты собираешься заваривать чай? Или мы так и проболтаем до следующей недели?

Кейт улыбнулась и занялась давно уже кипящим чайником. В своем довоенном голубеньком ситцевом платье, недавно перекроенном и перелицованном, с плиссированной юбкой и пышными рукавами, сужающимися к запястьям, она походила скорее на выпускницу школы, чем на двадцатипятилетнюю незамужнюю мать троих детей.

Глаза Керри озорно сверкнули. В детстве она слыла сорвиголовой, и все соседи прочили ей в будущем большие хлопоты. Но не прошло и двух лет после окончания подругами школы, и всевозможные напасти стали сваливаться на благоразумную, добропорядочную, тихую Кейт, а не на безалаберную Керри.

Пока хозяйка насыпала чай в заварочный чайник, взгляд подруги скользнул по фотографии Тоби Харви, стоявшей на полочке серванта. Парень погиб совсем молодым, в двадцать три года, в воздушном бою над проклятыми песками Дюнкерка. Немецкий летчик оказался опытнее отважного английского юноши, совсем недавно севшего за штурвал «спитфайера». Героические обстоятельства гибели Тоби спасли Кейт от злословия и всеобщего осуждения, когда спустя восемь месяцев родился Мэтью. И уж конечно, ни у кого из соседей не повернулся язык сказать худое слово в адрес Кейт, когда она приютила малышку Дейзи, потерявшую во время бомбежки Лондона и дом, и родных.