— Давай поговорим о чем-нибудь другом, а? — резковато перебивает меня Дэниел.

Удивленно хлопаю глазами, решаю про себя, что эта тема для него почему-то мучительна, незаметно вздыхаю и киваю.

— Конечно.

По-видимому, он, хоть и сыплет шуточками, тоже носит внутри и пытается заживить некие сердечные раны, размышляю я, следя за его быстро и уверенно работающими руками. Может, это связано с теми подругами. И, не исключено, он, чтобы не мучиться, дал себе зарок больше ни с кем не сходиться, тем более не обзаводиться детьми. Слишком это больно — прикипеть к кому-то душой и внезапно остаться одному, уж я-то знаю…

Делается грустно. Наклоняю голову над кружкой и смотрю на светло-коричневую жидкость.

— А Лаура? — прежним бодрым голосом спрашивает Дэниел. — Когда она вернется? Сегодня?

Поднимаю на него глаза.

— Должна сегодня. В противном случае я не пекла бы пирог. Сама я к выпечке и сладостям равнодушна.

— А я нет, — с полуулыбкой говорит Дэниел. — В каком-то смысле все никак не расстанусь с детством. У родителей я третий ребенок, младший. Когда изредка появляюсь у мамы, она обращается со мной, как с мальчишкой лет двенадцати. До сих пор не может поверить в то, что я взрослый мужчина, что повидал такое, о чем детям лучше слыхом не слыхивать. — Он мрачно усмехается, а я задумываюсь, что значат его последние слова. Что довелось ему повидать? Какого хлебнуть горя? — Опять мы обо мне! — восклицает он. — Причем я сам же перевел разговор на себя.

Пожимаю плечами.

— И хорошо.

Дэниел качает головой.

— Болтать обо мне не интересно.

— Не интересно для тебя, а мне весьма и весьма любопытно, что за человек добровольно убивает выходной на мебель моей Лауры.