— Может быть, истёк срок гарантии? — озабоченно высказался Джимми.

— Срок гарантии? Гарантии — для малохольных, — озлился Вик, — гарантии — это для брокеров и школьных учителей. Я денег не считаю и канцелярию не развожу, но если уж кто-то взялся сделать для меня работу, то это должна быть работа так работа.

— Верно, — сказал Джимми.

Вик хмыкнул. Он не считал денег и не разводил канцелярию, и он и вправду презирал брокеров и школьных учителей: он посмеивался над тем, что, не имея того, что имели они, он в конце концов зажил в собственной усадьбе, с женщиной, за ради которой любой из них не пожалел бы правого яйца. Но сейчас он думал не об этом — и даже не о Даффи. Что он действительно чувствовал — сейчас, когда ладошка дочери, как мышка, ёрзала в его ладони, — так это облегчение от того, что никто не притрагивался к видеокассетам. Что, если бы кто-то влез в эту дырищу и стащил его «В чем Мать-природа родила»? Ведь это же для коллекционера настоящее сокровище! Настанет день, когда эти старые нудистские ленты снова войдут в моду.

Миссис Колин не питала пристрастия к алкоголю. Она была доброй католичкой, проделавшей огромное расстояние, разделявшее Филиппины и границу Букингемширского и Бедфордширского графств, и регулярно посылавшей половину жалованья своей матери; часть этих денег неизменно предназначалась для святых сестер из церкви Мадонны-Искупительницы. Такие расстояния преодолевают не для того, чтобы потом тратить деньги на себя — и уж тем более не для того, чтобы их пропивать. Она служила у Кроутеров уже пять лет: два года в Лондоне (до того, как мисс Бест завершила свою карьеру) и три в деревне, — но её до сих пор изумляло то, как много горячительного пьют в этой холодной, сырой, зеленовато-серой стране, где платят такие хорошие деньги. Может, оттого они и пили, что их страна была такой сырой и холодной, а листья, казалось, опадали круглый год.