В её стране люди пили пиво «Сан-Мигель» и считали, что этого достаточно. Здесь же вливали в себя всё подряд, и этого всего подряд было больше, чем миссис Колин могла себе представить. Она подошла к бару в гостиной, сплошь отделанному кожей и медью, и задумалась, что бы ей выбрать для мисс Анжелы. Перед ней выстроилась целая батарея бутылок и бутылочек, склянок и скляночек, миксеров, сифонов и прочих прозрачных и непрозрачных емкостей и замысловатых приспособлений известного и неизвестного назначения — всё это, да ещё яркая окраска содержимого склянок, заставляло её чувствовать себя провизором в аптечной лаборатории. Может, потому у англичан и принято спрашивать друг друга: «Что вы принимаете?» — или, для разнообразия, «Чем вы травитесь?» Возможно, мисс Анжеле понравится, если всего её самого любимого будет понемножку. Миссис Колин налила в большой бокал без ножки на дюйм мятного ликёра, добавила дюйм белого вина и дюйм джина. Тут она помедлила, вспомнила залитое слезами лицо мисс Анжелы и добавила ещё дюйм джина. Выбрала одно из последних приобретений мистера Кроутера — шейкер с ручкой в форме полицейского шлема и резервуаром в форме полицейских сапог — и смешала лекарство для мисс Анжелы. После этого она поспешила в библиотеку. Джимми принял у неё стакан, приподнял брови, удивившись цвету, и безмолвно передал его притихшей теперь Анжеле. Та, не говоря ни слова, одним глотком осушила половину стакана. Миссис Колин поняла, что рассудила мудро.

Приглушённым, но ясным голосом, так чтобы все вокруг поняли, что это приказ, Вик Кроутер сказал: «Думаю, господ полицейских мы пока ставить в известность не будем». После этого все, вставшие в Браунскомб-Холле в 8.30 утра, робким шагом грешников, без покаяния покидающих церковь, один за другим вышли из библиотеки. Миссис Колин прикрыла дверь и осталась с Рики одна.

Правда была в том, что миссис Колин всегда его недолюбливала. Она никогда никому об этом не говорила, и, возможно, дело тут было не в Рики, а в том, что случилось однажды ночью на задворках Давао, но так уж оно сложилось. Теперь, стоя над его окоченевшим трупом, она чувствовала себя немного виноватой за то, что не любила его. Глаза у него остекленели, ноги — все четыре — вытянулись и отвердели, а хвост уже никогда не завиляет снова.