Годвин приблизился совсем близко к Ровене, чтобы взглянуть на нее. Скрюченными пальцами он дотронулся до ее щеки и осклабился, показав ровно два зуба, оставшихся во рту.
Гилберт начал громко выкрикивать приветствия, что убедило Ровену в том, что старик вдобавок ко всему почти глухой. Этим воспользовалась Ровена; отставив гордость, она попросила:
— Пожалуйста, Гилберт. Если ты должен выдать меня замуж, выбери другого, любого другого.
— Успокойся, — прошептал он ей на ухо. — Это решено, обещание уже дано.
— Обещание можно нарушить, — сказала она ему.
— Нельзя. Нет никого другого, кто соглашается на то, что я прошу.
Что он просит. Для его выгоды. Она унизила себя напрасной просьбой, хотя и догадывалась, что ее обращение к Гилберту, почти мольба, — бесполезно. Она никогда больше не попросит ни о чем, ни его, ни какого-нибудь другого мужчину, потому что только Бог милосерден.
Ровена повернулась к Гилберту и, глядя прямо ему в глаза, спокойно сказала:
— Охраняй свои тылы, братец, пока мой кинжал не найдет тебя. При первом же удобном случае я проткну тебя им.
— Не болтай глупости, — ответил тот, но твердо заглянул ей в глаза. И что-то в их выражении убедило его, что это не пустая угроза. Он изумленно воскликнул:
— Ровена!
Она повернулась к нему спиной и приказала слуге провести ее в приготовленную для нее комнату. Если Гилберт или лорд Годвин попробуют остановить ее, она им всем покажет, что такое разъяренная женщина. Но никто не задержал ее, и она сама остановилась только на темных ступенях, ведущих в башню, где ей была приготовлена комната, потому что слезы, хлынувшие потоками из глаз, ослепили ее.