А посреди этого чудовищного разгрома лежал Модест — его тело еще не успело остыть. В других комнатах, такая же картина.

Я рассказал ей о том, что увидел в квартире старика.

— Господи, какой кошмар... — тихо выдохнула она. — И что ты сделал?

— Ну что, позвонил в ближайшее отделение. Там сказали: сейчас подскочим, ничего там не трогай. Я и не трогал. За исключением старой папки Модеста, обтянутой красным, потершимся сафьяном... Я знал, что в ней старик хранил личные бумаги, письма какой-то женщины. Словом, нечто такое, что не предназначено для чужих глаз. Она валялась на полу, возле батареи. Я поднял ее, сунул в свой маленький рюкзачок — в тот момент, когда менты уже входили в разгромленный дом. Они не заметили. Осмотрелись, многозначительно посопели, вызвали "скорую". Доктор констатировал смерть. Предположил, что от обширного инфаркта. Скорее всего, так и было. Что поделать — возраст, ведь он уже старик.

— Но ты не поверил?

— Нет, не поверил. Ведь Модест был еще здоровый, сильный мужчина, да и внешне напоминал крепкий дубок, нежели трухлявый пенек. В горестных раздумьях я, однако, заметил странную перемену в настроении ментов.

Они вдруг внутренне напряглись, подтянулись и, резко оборвав служебный разговор, который вели вполголоса, зябко поежились и, отступив к окну, замерли в полууставных позах, вытянув руки по швам.

— Они чего-то испугались?

— Не знаю. Но похоже на это. Будто холодом потянуло. Я проследил за их взглядами и увидел стоящего в прихожей человека средних лет, одетого в яркую рыжую рубашку навыпуск и легкие полотняные брюки мышиного цвета. Несмотря на несколько дачный вид, я почему-то сразу угадал в нем человека военного, — наверное, из-за предельной аккуратности, из-за жесткой складки на брюках.

В остальном же в его внешности не было ничего настораживающего, скорее наоборот: круглое приветливое лицо, улыбчивый рот и глаза с мягким прищуром. "Здравствуйте, господа!" — приветливо произнес он, словно помогая сам себе говорить — стартовое "з-з-з", словно обратившись в кусочек льда, примерзло к его неповоротливому языку, и, наконец, преодолев не менее мучительный барьер "дэ", он выдохнул свободно, заметно при этом смутившись.