— Так он оказался заикой?

— Да, он заикался, но несильно, лишь время от времени спотыкаясь о препятствия твердых согласных.

С виноватой улыбкой пригладив ладонью жидкую светлую челку, открывавшую круглый и упрямый, выдающийся вперед лоб, он быстрым взглядом перекрестил комнату и направился ко мне. Извлек из кармана краснокожую книжицу, легким кистевым движением распахнул ее. Остальные, видимо, и так знали, кто он такой.

Мне было не до подробностей, я не вглядывался в документ, единственное, что отложилось в памяти, его звание — капитан. Он поинтересовался, кто я такой и что тут делаю, скорбно покивал в ответ на мои объяснения и, глядя на устилавшие пол бело-голубые осколки, спросил, имело ли это какую-то ценность. Я пожал плечами: что теперь об этом говорить.

Мы вышли на лестничную площадку покурить, и он спросил, кем мне все-таки приходится этот старик, родственником или так, и я в приступе исповедальной откровенности зачем-то принялся ему рассказывать все с самого начала — от меловых разводов на школьной доске до ночной тревоги, посетившей меня накануне. Потом, растоптав выкуренную сигарету носком ботинка, медленно двинулся вниз по лестнице, а в спину мне ткнулся его голос, слегка задев искренне сострадательной интонацией: "Куда ты?.."

— О господи, а что же дальше?..

Я плеснул в рюмку еще немного водки — примерно, столько же, сколько ровно год назад, когда вот так же сидел на своей кухне в неизбывном одиночестве. Наверное, это острое чувство одиночества и подвигло меня тогда на отчаянный поступок. Волею судьбы я оказался в постели с милой незнакомой женщиной. А наутро она предложила мне работу, что оказалось весьма кстати, потому что сторожить две ночи в неделю гаражную стоянку в Митине мне смертельно надоело. Равно как надоело ночами кружить по городу на старых "Жигулях", пытаясь хоть что-то заработать частным извозом.