Так злякалась, что до свету очей не сомкнула! На окно подивиться боюсь, да нет-нет и гляну. Но больше Зиновий не казался. Утром на работу иду, а голова болит, сама я невысланная. Сказать кому, что ночью бачила, не можно, засмеют люди добрые. Скажут - баба суеверная. При дневном-то свете и сама разумею, что во снах-то привиделось, а все одно жутко. На другу ночь ще крепше заперлась. Лежу, не сплю. Уж и полночь миновала - ничего. За день уморилась, да прошлую ночь без сна - гак и дрема клонит. Уснула. И снова прокинулась. Месяц светит, за окном никого нема. А на горище ходит!.. На чердаке! Тихенько так ходит!..

Дарья и сейчас вздрагивала, рассказывая. Хилькевич сказал:

- Строительство идет рядом с вашим домом, ночная смена работает, может, вам и показалось...

- На горище воно ходило, кажу я вам! Походило трошки и стихло. До свету тряслась опять с переляку, В тот день после работы к брату в совхоз поехала: братику любый, поночуй у меня! Он посмеялся, целу антирелигиозну лекцию прочитал. Да все ж брат сестру в страхе не кинет - ездит ночевать и жинку с собой берет, чтоб самому не страшно было. Жинка у него боевая. Да-а, вот таки дела. Неприкаянная душа у Зиновия была, такой и осталась.

- Напрасно сразу не рассказали, Дарья Ивановна.

- Чтоб меня на смех подняли? Люди грамотны стали, ничему не верят. А он приходил, Зиновий-то, ночью... Вот как вас бачила...

Ушинский слушал Хилькевича, дымил "Беломором".

- Очень интересно. А где же мистика?

- Спроси у Дарьи Ивановны, - невесело улыбнулся Хилькевич. - Потому и прибежал к тебе со страхами вдовы Зиновия Машихина.

- Спасибо, Павел Игнатьевич. Жаль, Загаева нет. Но и тянуть с этим не годится. Если Дарьины видения не галлюцинация, будет нам к празднику подарок! Пригласи, будь другом, Машихину сюда.

Хилькевич скоро вернулся вместе с Дарьей.

- Здравствуйте, Дарья Ивановна, - поднялся навстречу Ушинский. - С домовой книгой все в порядке?