Случались недели, когда она по несколько дней кряду едва вспоминала о детях и внуках. Легкая улыбка сошла с ее губ.

Впрочем, с тем, чтобы ее называли «бабуля», можно подождать. Эти несколько лет принадлежа г Эрни.

Она посмотрела вверх, на балкон второго этажа, где он играл в кункен с капитаном Джонсоном. Эрни думал, что она не знает, но она знала. Мальчик ее сестры Бесси, Мильтон, сказал ей.

— Дядя Эрни взял с меня слово, что я вам не расскажу, — доверительно сообщил он, показывая ей рентгеновские снимки и результаты лабораторных исследований, — но, поскольку вы уезжаете так далеко от семьи, я считаю, вам следует знать. Два года, от силы три…

Марта изучала лицо мужа. Ну что же, если Эрни не хочет, чтобы она знала, то она не знает. Может быть, он не самый лучший мужчина на свете. Может быть, он совершал ошибки.

Но когда ты, родившись, оказался в аховом положении еще до того, как доктор шлепнул тебя по tokus [Задница, ягодицы (евр.)], ты делаешь все, что в твоих силах. А Эрни всегда был ей хорошим мужем.

Легкая улыбка вернулась на ее уста. Как тогда, когда она обнаружила, что носит в себе Филиппа. Это было двадцать шесть лет назад, в самый разгар депрессии, которую молодые люди даже и не помнят, и Эрни пришлось здорово поднапрячься, чтобы платить за аренду квартиры в доме без лифта, без горячей воды и кормить их. Она так боялась ему сказать!

Хотя зря она волновалась. Когда она рассказала, Эрни улыбнулся своей флегматичной улыбкой и предложил пари, что их первый ребенок будет мальчиком. Потом вместо того, чтобы отложить свои последние двадцать долларов для оплаты жилья, он потратил их на букетик гардений и обед у Лучоу, с вином и такси в оба конца.