Мама опустила взгляд на большого человека, спящего в гамаке, в то время как Пепе играл мягкой игрушкой, которую тот ему принес, медведем-пандой, как называл ее Маурисио.

Матери полагается любить своего сына. Когда-то она считала, что любит. Но то было много лет назад, и с тех пор как она сотни раз жалела, что Бог из милости не поразил их обоих замертво в ту ночь, когда папа — она осенила себя крестным знамением — упокой Иисусе его чистую душу! — сделал с ней Маурисио.

Бедствие. Вот что всегда означал Маурисио для папы и для нее.

Дни, которые они провели в суде по делам несовершеннолетних.

Ночи, в которые им приходилось ходить в центральное полицейское управление. Оставалось только удивляться, почему Марти остался жить, в то время как все остальные дети умерли. Даже имя, которым его назвали, было не правильным. В переводе на английский Маурисио — это не Марти, а Морис.

Мама налила себе еще один стакан вина. Не то чтобы имя что-то меняло. Короткое время, когда Марти только-только стал боксировать за деньги, вместо того чтобы драться на улицах, и женился на Алисии, она питала слабую надежду, что дела пойдут на лад.

— Я сделаю все, как ты захочешь, madre mia [Моя мама (исп.)], — пообещал он. — Вот увидишь.

Потом, когда Алисия была на седьмом месяце беременности, он ушел от нее, и Алисии пришлось переехать к маме. Не считая того, что они читали о нем в газетах и несколько раз видели по телевизору, пять лет от него не было ни слуху ни духу.

До того вечера, когда в дом заявился адвокат с бумагой, которая, как он сказал, была мексиканским разводом с обвинением Алисии в невыполнении обязательств. А когда Алисия возразила, что она не оставляла Марти, что все было наоборот, адвокат лишь улыбнулся и сказал ей, что она ничего не может с этим поделать, но Марти, по доброте сердечной, согласен платить ей по десять долларов в неделю на содержание своего сына с условием, что ему позволят навещать его каждую неделю.