Может быть, я вернусь домой немного поздно, но, пожалуйста, не волнуйся за меня.

Твоя любящая сестра

Руби".

Вера снова убрала записку в карман. Это была замечательная записка, читать которую — одно удовольствие. Хороший стиль. Ни одного слова с ошибкой. Она была написана на листке надушенной почтовой бумаги, одном из подарков, которые они с Томом преподнесли Руби на день рождения. Девочка стоила всех тех жертв, на которые она и Том шли ради нее. У нее теплело на душе просто от сознания того, что в семье будет хоть одна леди. Улыбка сошла с ее губ, когда она взглянула на часы и пошла на кухню готовить ужин для Тома.

Хотя было время, когда она боялась, что, возможно, Руби — меченая.

Это случилось горячим июльским летом, когда ей было десять лет, а Руби — два, через шесть месяцев после того, как умер их отец. Все, что они съели в течение недели, — это маленькая сухая кукурузная лепешка и тот жалкий пучок зелени, который пощадила засуха, когда мистер Кронкайт, человек из банка, приехал на ферму, чтобы потолковать с ее мамой о своевременной выплате по маленькой закладной на движимое имущество, которую она оформила на несколько предметов мебели.

Она видела его так отчетливо, будто это было вчера. Краснолицый, вертлявый маленький человечек, вполовину меньше ее матери, в легком летнем костюме, безвкусных розовых носках и темно-красных туфлях.

Когда ее мать увидела, как он едет в своем запыленном «форде», уголки ее рта опустились, и она сказала Вере:

— Забери малышку во двор и поиграй.

Она играла несколько минут. Потом, обуреваемая любопытством, предупредив Руби, чтобы та вела себя тихо, заглянула в дом через щель в одной из просевших деревянных ставен, закрытых в тщетной попытке хотя бы отчасти спастись от жары.

Вера дотронулась до щеки тыльной стороной ладони. Даже теперь, когда она вот уже как десять лет была замужем за Томом, лицо ее становилось горячим и заливалось краской, а в паху вставал твердый ком каждый раз, когда она думала о том дне. Возможно, такой человек, как доктор Гэм, сможет это объяснить. Она не могла. Это было чем-то вроде кино, которое мог сделать тот грязный старый грек.