— Нет, Чарли.

— Почему нет?

— Ребенок, быть может, еще не заснул.

— Она уже час как легла.

— Я знаю. Но…

— Но что?

— У нас было. Прошлой ночью.

— Так то прошлой ночью. А потом — чем еще заниматься в этой Богом забытой дыре?

— Ну, тогда уложим вещи в грузовик и поедем куда-нибудь еще.

— Куда?

— Куда уехали все остальные.

— Ты хочешь сказать, продать все и податься в Калифорнию?

— А почему бы и нет?

— Э… нет.

— Почему?

— Потому что это моя земля. Я на ней родился. Я на ней умру. Ну, давай! Будь умницей, Виола.

— Ладно. Только надень эту штуку.

Потом — один лишь собачий вой, свисток паровоза вдалеке, шипение осыпающейся пыли, гонимой ветром, и шепот, сменившийся отрывистым дыханием и короткими выдохами, и так — до заключительного, протяжного общего вздоха.

Мужчины.

Вера снова зашла в гостиную, закрыла раздвижные двери и прошла в спальню Руби. Там царил обычный бедлам: сброшенные платья валяются на кровати, по туалетному столику рассыпана пудра, разбросана косметика. Вера повесила платья и прибралась на туалетном столике.

«Это моя земля. Я на ней родился. Я на ней умру».

Ее отец так и поступил, умер от тяжелого труда, без единого доллара в банке и целехонького костюма за душой. Но не раньше, чем он породил Руби.

Она залезла в карман платья, в которое переоделась, когда пришла домой, вытащила пачку сигарет и записку, которую Руби оставила на кухонном столе. Затем сунула в рот сигарету и закурила, потом перечитала записку, при этом на губах ее играла улыбка.

"Дорогая Вера,

Тебе будет приятно узнать, что одна моя одноклассница, чудесная девочка, о которой я тебе рассказывала, та самая, у которой отец адвокат, устраивает вечеринку у себя дома и пригласила меня.