Вид затвердевшей, торчащей плоти мистера Кронкайта, непропорционально огромной по сравнению со всем остальным, то исчезавшей, то на короткое время появляющейся из волосатого участка между ног у мамы, так ее взволновал и одновременно вызвал такое отвращение, что, несмотря на протесты Руби, ей пришлось отойти от окна, и ее сразу же вырвало.

Так продолжалось весь день. Каждый раз, когда Вера босиком стояла за окном в горячей пыли, человек из банка молотил своими худыми боками и тощим задом, казавшимися еще более тощими. Потом, на исходе дня, заглянув через щель в ставне, она подумала, что мистер Кронкайт ушел. Поначалу она увидела только маму, лежавшую, выгнув спину дугой, запрокинув голову назад, с закрытыми глазами, с оскалившимися зубами, издающую горлом какие-то негромкие, животные звуки. Потом, посмотрев ниже, между массивных грудей, таких же массивных бедер и подтянутых кверху коленей, она увидела лысую макушку мистера Кронкайта, которая энергично поднималась и опускалась, словно это был изголодавшийся петух, клюющий зерно.

После этого ей стало слишком неловко и стыдно, чтобы снова посмотреть в окно. Она знала лишь, что было темно, когда мистер Кронкайт вышел из дома и забрался в свой «форд». После того как он уехал, мама зажгла керосиновую лампу и как ни в чем не бывало позвала их с Руби в дом. Единственными признаками того, что здесь что-то произошло, был тошнотворный приторный запах в комнате, отсутствующий взгляд матери и крупные капли пота, все еще текущие между отвислыми грудями, снова скромно прикрытыми ее хлопковой кофточкой и платьем. Несколько минут никто из них ничего не говорил, потом Руби начала плакать, потому что была голодна, и мама дала Вере пять размякших однодолларовых бумажек и отправила ее в магазин на перекрестке заплатить сколько-то по их старому счету И купить несколько вещей, в которых они так отчаянно нуждались.