Шон пользовался любым поводом, чтобы упрекнуть дочь в неповоротливости и недостатке изящества. Его не радовало, насколько при росте в пять футов и девять дюймов она над ним едва ли не с самого детства возвышалась. Раздражала Шона и пышная, напоминавшая песочные часы, фигура дочери, которую ничто не могло исправить — ни голодание, ни диеты, ни изнурительная гимнастика. Не нравилось Шону и все остальное — светящиеся умом глаза Кэссиди, рыжие волосы и даже выбранная профессия. Одним словом, не было у его дочери ни единой черты, которую бы он одобрял.

И при этом, как ни странно, Шон её любил — в этом Кэссиди нисколько не сомневалась. И это была, пожалуй, единственная причина, заставлявшая её мириться с отцовским характером и сносить его выходки.

Перекинув пальто через спинку стула и взмахнув головой, отчего её буйные рыжие кудряшки рассыпались по плечам, Кэссиди принялась расстегивать шелковую блузку. Она знала, что по меньшей мере час её никто не потревожит, и собиралась насладиться каждой минутой блаженного одиночества.

Выбор продуктов в холодильнике был на удивление богат. С "Перье" Мабри переключилась на "Клиали Канадиен". Кэссиди сграбастала бутылку персиковой шипучки и жареную цыплячью ногу, которую тут же принялась с аппетитом уплетать. Несмотря на то, что с утра у неё маковой росинки во рту не было, ни что на свете не заставило бы её утолить свой голод на вокзале.

Она ни слышала ни звука. Напротив, в квартире стояла настолько гнетущая тишина, что, развернувшись вдруг на сто восемьдесят градусов, Кэссиди даже не удосужилась вынуть цыплячью ножу, которая так и торчала у неё изо рта. И — застыла на месте.

Он заполнял собой весь дверной проем, однако при проникавшем снаружи сумрачном свете лица его видно не было. Впрочем, вглядываться в него Кэссиди было ни к чему. Лишь один мужчина мог стоять и разглядывать её с таким противоестественным молчанием. Ричард Тьернан.