— Смотри, как бы ты не зашел слишком далеко.

— Непременно, — ухмыльнулся Шон.

Лежа на кровати, он с головой погрузился в свои мысли. Еще в тюремной камере он приучился таким образом ускользать от действительности; при этом лишь бренная оболочка его тела покоилась на тонком матрасе, тогда как душа плавно парила в облаках. Под бетонными тюремными стенами эхом прокатывались неясные звуки — голоса, лязг металлических дверей, звяканье ключей и монет — но ничто это не тревожило его свободного парения в воздуха.

Он настолько приучил себя отключаться от бытия, что мог сделать это буквально в любую минуту — это получалось у него чисто инстинктивно, бессознательно. Разумеется, воссоздать тем самым себе алиби он не мог, да и не стремился — убеждать суд присяжных в своей невиновности в его планы не входило. Его интересовало лишь одно: как бы побыстрее со всем этим покончить.

Был даже миг, когда он всерьез подумывал о том, чтобы признаться, но лишь остатки инстинкта самосохранения, теплившегося в самом дальнем уголке мозга, удержали его от этого пагубного шага. Признание безвозвратно отрезало пути назад. Лишь храня молчание или напрочь все отрицая, он мог надеяться посеять в умах присяжных хоть крупицу сомнения.

Он вспоминал о том, как впервые очутился в том темном и пустом доме. Как — чисто машинально — опустился на колени возле своей умирающей жены, обагрив её кровью свои руки и одежду. И в этой позе, коленопреклоненного, его и застигла полиция. Он был настолько опустошен, что не мог ответить даже на простейший вопрос. И слава Богу!

Так лучше всего. Парить в вольном и свободном вакууме, где нет ничего — ни солнца, ни ветра, ни зноя. Ничего — кроме бескрайней пустоты.

Он лишь моргнул, едва заметно, и яркая голубизна зимнего неба вывела его из оцепенения. Кровать под ним была совсем не жесткая, а матрас — не тонкий. Лежать на ней было куда приятнее, чем на узкой тюремной койке, и он понимал, что должен быть благодарен за это. Однако благодарность требовала душевных сил, а их-то у него сейчас не оставалось.