Я поняла, что смотрю в теплые, тревожные карие глаза. Она была миниатюрная, застенчивая, очаровательная и — моложе отца. Моложе, мелькнуло в голове, чем Шейла.

— Привет, Лорна! — просто сказала она.

Я была благодарна ей за «Лорну». Только отец называл меня Лори. Странно, что именно мать, а не отец, хотела мальчика. Естественно, ей было привычнее общаться с мужчинами, пасущимися вокруг нее. А «Лорна», думаю, из-за того, что в тот момент своей жизни Шейла читала соответствующую книгу и находилась под впечатлением.

Мхэр совсем незачем было волноваться — я не питала к ней злобы или ревности. Несмотря на отцовскую «малышку», я была тогда, к сожалению, семнадцатилетней толстушкой и перебаливала к тому же синдромом «разрушенной семьи» уже семь лет. Хотя я жила с Шейлой, но знала, что пострадавшим был именно отец. Мне приходилось называть ее Шейлой с тех пор, как ушел отец. Ее так больше устраивало, и звучало лучше для мужчины, жившего с ней в тот момент.

Нет, моей молниеносной мыслью в тот день было — как мне парировать неизбежные вопросы, когда вернусь домой, как справиться с безжалостным перекрестным допросом Шейлы, чуть она унюхает, что из меня можно вытянуть что-то необычное. И я знала, что расскажу все. Всей душой я ненавидела увертки, и даже семь лет в роли общеизвестной кости между двумя собаками не научили меня осмотрительности. Мое детское стремление, страстное желание иметь нормальную семью не сбылось, и я малодушно смирилась.

Во второй раз мы с Мхэр встретились год назад, как раз перед тем, как они тихо поженились. Я догадывалась, что раньше Мхэр была замужем и потеряла мужа. Это отцу пришлось разводиться с Шейлой по новым законам. В то время с ней было трудно разговаривать.

— Если он считает, что может избежать ответственности, — говорила она, и я могла вновь видеть, как надутые красные губки знакомо сжимаются от обиды.