Фи как будто не слышала слов матери:

— Людям дарят конфеты или вино.

— Он привозил мне вино. — Кристин произнесла это так благодарно и удивленно, будто взять с собой бутылку вина, когда едешь в дом к женщине, с которой будешь ужинать, — знак исключительной заботы и щедрости. Она провела рукой по плечу Флоры:

— Мне всегда казалось, что она похожа на подружку невесты. Наверное, дело в цветах.

Филипп раньше толком не всматривался в мраморную девушку: Флора — всего лишь статуя. Сколько он себя помнил, она стояла в саду. Говорили, что отец купил ее во время их с Кристин медового месяца. Это была уменьшенная, три фута высотой, копия римской статуи. В левой руке букет цветов, правая протянута к подолу, как будто Флора приподнимает его с правой лодыжки. Обеими ногами девушка стояла на земле, но складывалось впечатление, что она неторопливо идет или танцует. Особенно красивым было ее лицо. Вообще-то лица античных статуй Филиппу не нравились: из-за тяжелых подбородков, длинных, без переносиц, носов у них грозный вид. Наверное, дело в том, что изменился эталон красоты. Или просто его привлекает что-то более утонченное. Однако у Флоры лицо было как у красивой девушки из дня сегодняшнего: высокие скулы, круглый подбородок, маленькая верхняя губа, а сам рот — прелестнейший союз нежно сложенных губ. Лицо это казалось бы и вовсе живым, если бы не глаза. Слишком широко расставленные, они будто смотрели за горизонт. Во взгляде было что-то загадочное, отстраненное, языческое.

— Я уже давно думаю, что ей здесь не место, — сказала Кристин. — Она выглядит глупо. То есть из-за нее выглядит глупо все остальное.

И впрямь, статуя была слишком хороша для сада, в котором стояла.

— Все равно что шампанское в пластиковых стаканчиках, — заметил Филипп.