Филипп собрался было вернуться в дом, и тут Фи произнесла:

— Я смотрела на Флору и вспомнила, как Ребекка Нив однажды слепила женскую голову.

— Как это — слепила женскую голову?

— В школе, в мастерской. Из глины. В натуральную величину. Учительница заставила Ребекку расколоть ее, потому что мы должны были лепить какие-то горшки и никто не разрешил бы засунуть в печь эту глиняную голову… А теперь Ребекка, быть может, лежит где-то мертвая, ты только представь.

— Лучше не надо. Я, в отличие от тебя, не любитель таких подробностей.

Фи взяла на колени Харди, который в это время всегда приходил к хозяевам и ласкался в надежде, что его поведут гулять.

— Да не в том дело, что я любитель «таких подробностей», Фил. Просто нам всем интересны убийства, насилие, преступления. Говорят, это потому, что в каждом есть склонность к насилию. Все мы способны на убийство, всем иногда хочется напасть на кого-то, ударить, сделать больно.

— Мне не хочется.

— Фи, ему действительно не хочется, — подтвердила Черил, — ты прекрасно знаешь. И он не любит об этом говорить, так что помолчи.

Флору нес Филипп: считалось, что он, единственный мужчина в доме, самый сильный. Поездка из Криклвуда в Бакхерст-Хилл без машины — это ужасно: сначала автобусом до станции Килбурн, оттуда на метро до Бонд-стрит, где потом еще целую вечность пришлось ждать поезда Центральной линии. Они вышли из дома около четырех, а сейчас было уже без десяти шесть.

Филипп никогда не бывал в этой части центрального Эссекса. Место напомните ему Барнет, где жилось так счастливо и где солнце, казалось, светило все время. Сейчас они шли по улице, больше похожей на какую-нибудь деревенскую тропинку: деревья и живые изгороди почти полностью закрывали дома. Мать и сестры были впереди, и Филипп торопился и перекладывал Флору из одной руки в другую. Черил ничего не несла, но идти в обтягивающих джинсах и на высоких каблуках ей становилось неудобно, и она ныла: