Марина знала, что ее позовут не тогда, когда она будет нужна матери, а когда доктор Генрих решит, что она умирает.

Она повернулась и вышла в сад, ничего не видя перед собой. В первый раз она не замечала великолепия цветов и красоты снежных вершин, которые всегда приводили ее в восторг, заставляли сердце учащенно биться.

Она отошла довольно далеко от зданий санатория — здесь, среди огромных сосен, стояли скамейки для больных, которые не могли совершать дальние прогулки.

Было очень тихо. Слышались лишь шум водопада да жужжание пчел — они кружили над кустарниками, растущими в расщелинах скал.

И тут, уверенная в том, что ее никто не видит, она закрыла лицо руками и разрыдалась.

Наверное, она долго так проплакала, прежде чем услышала рядом какое-то движение и мягкий мужской голос:

— Вы плачете по вашей матушке?

Марина обернулась — слезы еще текли по ее щекам.

Рядом с нею сидел молодой человек — она узнала Элвина Фаррена, американца, с которым ей не приходилось раньше разговаривать — он жил в отдельной хижине в парке санатория и никогда не обедал в столовой.

— Мама не умерла, — быстро сказала Марина, отвечая на невысказанный вопрос, — но я знаю — доктор Генрих думает, что она умирает. — Девушка достала из-за пояса платок и вытерла слезы. Ей стало стыдно, что она позволила себе так расслабиться.

— Вы не должны терять надежды, — сказал Элвин Фаррен.

Марина ответила не сразу:

— Я боюсь смерти, и мне кажется, ее все боятся.

— Может быть, смерти других людей, но только не своей.

Марина посмотрела на него и поняла, что этот человек очень болен. Он был невероятно худ, так что кожа казалась почти прозрачной, а предательски яркие пятна на скулах были красноречивее всяких слов.

— А вы не боитесь?! — удивленно воскликнула она. Он улыбнулся в ответ, и лицо его преобразилось.