Через двадцать один день ее уже не будет в этом доме, и некому будет замечать, что ковер изношенный, занавески в гостиной выгорели, а на спинке кровати в ее комнате не хватает латунного набалдашника.

Двадцать один день!..

Она поднялась еще на один лестничный пролет и побрела в спальню.

В доме было всего две спальни, если не считать темной душной комнатки в цокольном этаже, предназначавшейся для прислуги, которую они не могли себе позволить.

Мать занимала переднюю комнату на втором этаже, а Марина — маленькую узкую комнатку позади нее.

Она вошла в свою комнату и огляделась. Здесь хранились все ее вещи и все те маленькие сокровища, которые она берегла с самого детства.

Здесь был ее любимый плюшевый мишка, которого она много-много лет брала с собой в постель, кукла с закрывающимися глазами, а в книжном шкафу, рядом со взрослыми книгами, стояли ее самые первые книжки.

«Не очень-то много для целой жизни», — с грустью подумала Марина.

И снова ужас обреченности захлестнул ее. Она подошла к окну и стала смотреть на серые крыши и задние дворы соседних домов.

«Что же мне делать? Что я могу сделать?..» — стучало у нее в голове.

И тут она вспомнила про Элвина — эта мысль была как спасательный круг, брошенный утопающему.

Удивительно, почему она не вспомнила о нем в тот момент, когда сэр Джон вынес ей свой приговор? Видно, она совершенно оцепенела от ужаса и не могла думать ни о чем, кроме того, что ей осталось жить двадцать один день.

Да, Элвин понял бы, что она сейчас чувствует, и удивительным образом сумел бы представить все совсем в другом свете.

Они начали говорить о смерти с самой первой их встречи.

Это был день, когда миссис Мильтон почувствовала себя очень плохо, и Марина по выражению лица доктора Генриха поняла, что он обеспокоен.

— Сейчас вы ничем не сможете мне помочь, — сказал он Марине. — Идите в сад и посидите там. Я вас позову, если она захочет вас видеть.