— Ты чего же молчишь? — спросил он резко. Она подняла на него глаза.

— Что же мне отвечать? Хорошо, я напишу ему и перееду в сад, — ответила она тихо.

— И отлично! Я же, вероятно, поеду на месяц в Петербург, а вернувшись, переедем уже на дачу, — сказал он, и нос его опять прижался к губе.

Анна Ивановна встала и тихо вышла из комнаты. Семен Елизарович пытливо посмотрел ей вслед и с усмешкой сказал вполголоса:

— Поди, считает себя жертвою, а была нищей, когда я ее взял!

За его спиной послышался легкий кашель.

Он быстро оглянулся. За его стулом, в довольно развязной позе, стоял его лакей и наперсник Иван.

Лицо его было, несмотря на правильные черты, неприятно. Только долго всматриваясь в него, можно было увидеть, что это неприятное выражение получается от неморгающих век. Ему было на вид лет тридцать; вниз опущенные рыжеватые усы делали лицо его угрюмым.

Служил он у Дерунова лет десять, и прислуга рассказывала, что раньше он был шутник и балагур, но однажды его невесту, горничную Деруновой, вытащили из пруда, что в саду, мертвой, и с того времени исчезла веселость Ивана.

Барин же с того времени словно полюбил его еще сильнее, увеличил жалованье и приблизил к себе.

— Что скажешь? — спросил Дерунов.

Иван шагнул ближе.

— Пришла барыня под вуалем, — вполголоса сообщил он, — просила доложить.

— Высокая? — спросил Дерунов.

— Они были позавчера у вас, — пояснил лакей.

— Проси в кабинет и зажги там свечи. Я сейчас.

Он неторопливо допил свой чай, собрал письма и поднялся. Лицо его вдруг приняло холодное, хищное выражение.

Когда он вошел в кабинет, высокая, стройная женщина порывисто поднялась ему навстречу. Он спокойно поздоровался с нею и, сев в кресло у своего письменного стола, сухо спросил:

— Принесли?

— Нет, — глухо ответила она, — но, Семен Елизарович, если вы…