Ей нравится изменчивое небо над Колстин-Холлом, нравятся грозы. В одном из своих писем Монкриф подшутил над Кэтрин, заметив, что женщина, которая так боится темноты, не должна восхищаться бурей.

«Но ведь это разные вещи, – писала ему в ответ Кэтрин. – Буря – это знак, которым Господь показывает свое присутствие, а темнота – это отсутствие света. Разве не верно, что зло чаще действует в темноте, а не во время грозы?»

Шли месяцы, и Монкриф осознал, что чувство, испытываемое им к Кэтрин Дуннан, не просто сострадание и жалость. Ему хотелось прогонять страхи этой женщины ласковым словом, превозносить ее за ум и сообразительность, восхищаться твердостью и стремлением к цели, а больше всего – втянуть ее в некое подобие умственного адюльтера.

Отвечая на письма Кэтрин, Монкрифу следовало бы думать над каждым предложением, каждым высказыванием, стараясь, чтобы они соответствовали личности и, главное, характеру Гарри. Вместо этого Монкриф все больше раскрывал свою собственную душу и мысли, которыми прежде ни с кем не делился. Мистификация имела успех, поскольку брак Кэтрин длился всего месяц до того, как Дуннан вступил в полк и был направлен в Северную Америку.

– Я быстро понял, какую сделал ошибку, – как-то признался Гарри своему командиру. – Никогда не женитесь на богатых наследницах, полковник. За одно только обещание своих денег они желают получить уверения в вашей вечной любви и привязанности.

Однако сам Монкриф вскоре понял, насколько скромно Кэтрин оценивает свое положение. Она почти не упоминала об унаследованном состоянии и гораздо чаще говорила о человеке, чья смерть сделала ее богатой.

«Я так тоскую об отце, – однажды написала она. – С ним было так весело… Даже его письма заставляли меня улыбаться. А сейчас мне кажется, что после его смерти мир стал мрачнее. Иногда я ощущаю его присутствие рядом с собой. Как ни странно, это бывает, когда я пишу тебе. Я оглядываюсь, и мне кажется, что он стоит за спиной и с улыбкой наблюдает за своей дочерью».