«Мой дорогой!

Мне кажется, я ощущаю происходящие с тобой перемены. Ты стал относиться ко мне теплее, а к нашим брачным обетам – серьезнее. Неужели наш викарий прав и мои молитвы были услышаны? Ты дал мне надежду, что наш брак станет тем, к чему я всегда стремилась, – союзом людей, преданных друг другу и душой, и разумом, и телом.

Пожалуйста, не думай обо мне дурно оттого, что я выражаюсь с такой прямотой. Ноя так тосковала о тебе все эти долгие дни, прошедшие с твоего отъезда. Я со всей искренностью прошу у тебя прощения за все дурное, что могла сделать или сказать и что отвратило тебя от супружеского ложа. Я так жажду твоей ласки.

Все твои письма хранятся у меня на груди, и мне кажется, что в этих страницах я ощущаю биение твоего сердца, а каждое слово становится для меня прикосновением твоей ладони. Они смягчают мое одиночество и дают мне силу терпеливо выносить дни и недели до следующего письма.

Я так мечтаю о твоем возвращении. Каждый мой вздох наполнен этой надеждой. Я день и ночь молюсь, чтобы скорее пришел этот миг, но сознаю, что такие молитвы эгоистичны, и ничего не говорю о них викарию».

Монкриф не должен был ей писать. Один неверный шаг мог привести к беде. Если он станет осыпать Кэтрин комплиментами, она будет ждать того же и от Гарри, когда тот вернется домой. Если будет хвалить ее усилия по обновлению Колстин-Холла, она будет вправе предположить такую же реакцию и у супруга. Если станет делиться с ней мыслями, Кэтрин узнает его лучше, чем своего мужа.

Конечно, в их переписке таилась угроза, но сам Монкриф находил в ней такое утешение, что не в силах был от нее отказаться. Он воображал, что находится не здесь, в этом сыром и заброшенном месте, а дома, в Шотландии, и Кэтрин – это соседка или родственница, или друг, с которым можно разделить одиночество.

Когда же его отношение к ней изменилось?