— Разве я тебя не предупреждал? Сама в клетку лезешь. Не можешь жить спокойно. Что ж, я говорил о последствиях, — вздохнул человек и добавил:

— Если умрет мужик, тюрьмы не минешь.

— Но он сам виноват!

— А где доказательства?

— Его родня уговорила не позорить их семью!

— Вот и поверила, пожалела! А они на тебя заявление написали, требуют привлечь к уголовной ответственности по всей строгости закона и без пощады! Поняла?

— Да все мы давно поняли! Только одно удивляет, почему мне, фронтовику, и поныне приходится доказывать истину! И уже в своей деревне! Ведь вот над дочкой надругались, осквернили ее! Не враги, свои деревенские и притом никто не наказан, все на воле и теперь! А ведь сил овал и сворой. И хоть бы один в тюрьму попал. Нынче старый кобель решил осквернить, Варька за себя постояла и опять она виновата? Выходит, что всякий гнус может глумиться над ней, а она должна молчать? Или мне надо вспомнить фронтовое и спросить со всех за свою дочь? Поверь-!е, после меня в больницу везти будет некого. Если кому приложу, то этот уже станет трупом. Иначе не умею. На войне так приучен. Так что скажете? Я того Кондрашку, как только он выйдет из больницы, из шкуры вытряхну и всю его блохатую семью живьем урою на погосте! Ни старого, ни малого не пощажу! Доколе над нами измываться можно?

— Не кипятись. Я тоже воевал. Но теперь другие времена настали и люди иные. А мы с тобой и их защищали. Так что нынче молчи. Кого выпестовали, тех и получили! — отвернулся к окну следователь и продолжил:

— Как человек, я восторгаюсь твоей дочкой! Уж как знатно натянула она на кентель этого конюха! У него рубильник чуть не вылетел из башки. Зрение испорчено вконец. Зубы выбиты основательно.