«Свинство», — сказал Тимоти в окно собору святого Стефана.

«Так я и подумала. И сказала. Но дело в том, что они не приказали, это просьба, но он сказал, что не может их подвести, кроме него ехать некому. И я спросила — как насчет того человека, которого он готовил, а Льюис сказал, что это дело — следствие его предыдущей работы, и он должен сделать его сам. Я так расстроилась, что стала безудержно женственной и неразумной и устроила классическую сцену, а я всегда презирала женщин, которые так себя вели. Работа мужчины — его жизнь, и надо принимать ее так же серьезно, как он… А мне не удалось».

«Я тебя не виню. Каждый бы расстроился».

«Дело в том, что Льюис тоже пришел в ярость от перемены планов, сказал, что хочет не ехать, а быть со мной, но у него нет выбора. И я попросила взять меня с собой для разнообразия, он ответил, что не может, и мы долго и жутко друг на друга орали всякие гадости. Тим, я до сих пор о них думаю».

«И теперь ты беспрерывно себя пытаешь, потому что обидела его?»

«Льюис — эгоистичный, упрямый, бесчувственный нахал и обижаться не способен».

«Конечно. Но раз ты знаешь, что он не хочет, чтобы ты к нему присоединилась, чего ты поехала, особенно если ты до сих пор злишься?»

«Я думаю, что он с женщиной, и как-то я не могу смеяться, как в случае с твоим папой. Извини, я плохо себя веду. Я, конечно, не гожусь тебе в няньки, и у меня нервы, но я такая несчастная, что должна что-то сделать. Поэтому».

«Не мучайся. — Он плохо себя чувствовал от моих страданий, как любой мужчина любого возраста. — Чего бы тебе ни сказали, это — неправда».

«Да никто мне ничего не сказал. Это просто впечатление и наверняка неправильное, но дело еще и в том, что я наговорила. Если бы только ему не надо было сразу же уезжать! Вот когда ты женишься, никогда не расставайся посередине ссоры. Он вылетел из квартиры разъяренный, задержался в дверях, вернулся, поцеловал меня и попрощался. Мужчины так делают, только если им предстоит что-то опасное. И теперь я знаю, что это так и есть».