Краска схлынула с ее лица, а вместе с ней исчезли все следы ее былой красоты.

— Вы меня наказываете, — шепотом сказала она, — за то, что я не избавилась от нее, как вы мне велели.

Томас растянул губы в улыбке, хотя улыбаться ему вовсе не хотелось.

— Нет, мадам. Я пытаюсь спасти вас. — И с этими словами он отпустил ее, надеясь, что она исполнит его требования.

Он повернулся лицом к женщине, неподвижно сидевшей на другом конце гостиной, женщине, излучающей мрак, с которым ему приходилось сражаться вот уже почти год, женщине, которая втерлась в общество так основательно, что ее присутствие стало совершенно неизбежным.

Он никогда не разговаривал с ней, никогда не признавал ее, зная, что со временем ее выбросят, как вышедшую из моды шляпу. То была его ошибка, ибо время шло, а общество все еще не устало от нее, — ошибка, которую он больше не повторит. Но при всем при том он ощущал ее присутствие на каждом обеде и званом вечере, оно обжигало, как раскаленный уголь, оно воспламеняло его и подстегивало. Она, должно быть, знала, как она притягивает его и до какой степени приводит в ярость, потому что совершенно очевидно, что эта женщина всегда была именно такой, какой хотела быть.

Он преодолел разделяющее их пространство, пробираясь между юбками, по архипелагу кресел. Воздух был тяжелый от тошнотворных сладких запахов хереса и пота, одеколонов и увядающих цветов, табачной вони, въевшейся в мужские фраки.

Эсмеральда в своем углу даже не пошевелилась, хотя он мог бы поклясться, что ее глаза были устремлены на него. Он остановился так близко от ее кресла, что его сапоги наступили на подол ее темно-красных юбок. Находясь так близко от нее, он не мог увидеть ничего нового.