— Безусловно, мне лучше знать. Постой-ка, а может быть, я просто сошла с ума?

Вместо того чтобы ответить, голос спросил:

«Скажи, Холлис, если бы у тебя были глина или пластилин, что бы ты вылепила?»

— Ну надо же! — возмутилась она. — Не хватало еще, чтобы собственное воображение проводило со мной сеанс психоанализа! Или это ассоциативный допрос?

«Что бы ты вылепила, Холлис? Ведь ты — художница».

— Была…

«Вне зависимости от того, насколько удачно прошла операция, у тебя остались руки. И мозг».

Похоже, решила Холлис, ее воображение тоже не верит, что когда-нибудь она снова сможет видеть. А может быть, это вовсе не воображение, а подсознание?..

— Ты, кажется, предлагаешь мне переквалифицироваться в скульпторы? — едко осведомилась она. — Боюсь, это не так просто, как тебе кажется.

«Я не говорила, что это просто. Напротив, тебе будет очень нелегко, и все же это будет жизнь, Холлис! Насыщенная, творческая жизнь, а не жалкое существование инвалида».

Холлис ответила не сразу. Немного подумав, она медленно проговорила:

— Не знаю, смогу ли я… хватит ли мне мужества начать все сначала.

«Что ж, если чего-то не знаешь, надо это выяснить».

Холлис улыбнулась. Кажется, воображение пытается ею командовать. Но в его последнем предложении несомненно присутствовал здравый смысл.

И вызов: Вызов, который неожиданно затронул в душе Холлис какую-то чувствительную струнку.

— Что ж, можно попробовать, — произнесла она задумчиво. — Либо это, либо броситься под грузовик. Другого выхода, кажется, нет…

— Вы что-то сказали, мисс Темплтон? — раздался голос дневной сиделки. Немного помешкав на пороге, она неуверенно подошла к койке.

За три недели, проведенных в больнице, Холлис научилась неплохо различать шаги — даже шаги сиделок, ступавших почти бесшумно. Иногда по звуку ей удавалось определить, о чем думает тот или иной человек. Эта сиделка уже давно опасалась за ее рассудок, и сейчас Холлис совершенно отчетливо уловила ее страх. Уже не в первый раз Дженнет слышала, как Холлис разговаривает сама с собой.