Шура Либединская расплылась в приторной улыбке.

— Знаешь, Голубкова, ты можешь мне не верить, но ты только что описала точный портрет Сереги Куприянова, нашего босса!

Немая сцена.

У Куприянова было очень плохое настроение. День не задался, если не считать парочки просветов. Одним из подобных просветов стала плановая, так сказать, починка ксерокса, зажевавшего бумаги той зеленоглазой женщины… девушки… дамы — черт его знает, как ее назвать, чтобы соблюсти политкорректность.

Даже странно, ей-богу. С некоторых пор он привык, что от женщин одни неприятности.

У нее зеленые глаза и вьющиеся волосы, живые и блестящие живым блеском. Куприянов ненавидел сверкающие шлемы из лака и мусса, которые женщины носят на голове.

А еще она совершенно не излучала той агрессивной женственности, которая так и перла почти от всех сотрудниц его фирмы. Во всех этих псевдоофисных костюмах на голое тело, расстегнутых до пупа блузках, невидимых чулках и хищных лаковых шпильках было слишком много сексуальной энергии, которая, безусловно, хороша, но только не в рабочее время и не в таких количествах. Даже его собственная секретарша Рита приносила ему кофе с таким видом, будто собиралась немедленно раздеться и отдаться.

Кому-то это нравится, наверняка. Но только не Сергею Куприянову. Для него это всегда было тяжелым испытанием, а не удовольствием.

Он не понимал, почему все эти разнокалиберные красотки с хорошей зарплатой и вполне себе состоявшейся карьерой так отчаянно, с голодным волчьим блеском в глазах рвутся к нему в постель. То есть понимал, конечно, но примириться так и не мог.

Катерина-Екатерина показалась ему совсем другой. Спокойной. Ненавязчивой. Воспитанной. Интеллигентной!

Какая жалость, что он встретил ее только сейчас, а не лет пятнадцать назад. Тогда ему отчаянно требовалась именно такая, теплая, искристая, негромкая, с милой улыбкой и ямочками на щеках…