— Я ей не понравилась, я знаю, — продолжала Джулия, — хотя я, честное слово, совсем не хотела ее сердить!

— Ты хорошо себя вела, моя азиз. — Карисса погладила дочь по голове. — Бабушка Петри всегда такая. Ты тут ни при чем.

— А почему?

— Наверное, потому, что все время злится. Не знаю уж, почему. Она никогда ни в чем не нуждалась.

— У меня, мама, есть теория о таких людях, как бабушка Петри. Они очень одиноки, потому что с ними никто не разговаривает, и они думают, будто их никто не любит. Чем более они одиноки, тем больше злятся. Все дело в общении.

Удивившись, Карисса перестала гладить дочь и взглянула ей в лицо.

— Как ты додумалась до этого?

— Наблюдая за Хамидом.

— За садовником?

— Да. Все думают, что он грубый. Я тоже так думала. А недавно стала думать иначе, потому что поняла.

— Что поняла?

— Что он хромает после полиомиелита. И ему все время кажется, что люди смеются над ним за его спиной. Но я никогда не смеялась, и он постепенно решил, что я не замечаю, как он хромает. Теперь мы с ним друзья.

Карисса смотрела на дочь, поражаясь ее глубокому пониманию людей, недоступному не только маленьким детям, но и многим взрослым. Эта проницательность ей тоже досталась от отца, но, к сожалению, у него это качество никак не проявлялось в семейной жизни. Она уже хотела было расспросить Джулию, о чем они разговаривают с Хамидом, как вдруг зажглись лампы и появился Джордж.

— Вот ломик, саида, — объявил он, протягивая его ей.

— Спасибо.

Она взяла ломик и наклонилась над ящиком, с гордостью ощущая силу в своих руках скульптора. Ашерис не раз говорил ей, что ее массаж — одно из самых больших удовольствий в жизни. Карисса покраснела, вспомнив Ашериса рядом с ней в постели и то, как хорошо ей было ночью в его объятиях. К сожалению, это все уже давно ушло в прошлое и лучше было не мучить себя такими воспоминаниями…