Но она успела сделать всего десять шагов до того, как услышала, что Томаса окликнул ее.

Она вздохнула, останавливаясь. Она должна была знать его лучше. Он был столь же упрям, как и его бабушка, хотя он и не ценил бы сравнение.

Она развернулась и пошла назад той же дорогой, когда услышала, что он снова ее зовет.

- Я уже здесь, - сказала она раздраженно. – Будьте любезны, не разбудите весь дом.

Он закатил глаза.

- Не говорите мне, что Вы собирались снять картину.

- Если я этого не сделаю, то она будет звонить мне всю ночь, и тогда сегодня заснуть мне не удастся.

Он сощурил глаза.

- Смотрите на меня.

- Зачем? - спросила она, сбитая с толку.

- Сорвите шнур ее звонка, - сказал он, устремляясь наверх с вновь обретенной решимостью.

- Сорвать ее … Томас! - Она бежала позади него, но конечно не могла поспеть за ним. - Томас, Вы не можете!

Он обернулся. Затем усмехнулся, и было в этом что-то тревожное.

- Это - мой дом, - сказал он. - Я могу делать все, что хочу.

И пока Грейс переваривала услышанное своим измученным сознанием, он зашагал через зал в комнату его бабушки.

- Что, - она услышала, что он оборвал шнур, - Вы думаете, что Вы делаете?

Грейс испустила вдох и поспешила за ним, входя в комнату в то время, когда он говорил:

- О боже, с Вами все в порядке?

- Где мисс Эверсли? - спросила вдова, ее глаза отчаянно метались по комнате.

- Я здесь, - заверила ее Грейс, выйдя вперед.

- Вы принесли его? Где портрет? Я хочу видеть моего сына.

- Мэм, сейчас слишком поздно, - Грейс попытался оправдаться. Она медленно двигалась вперед, хотя и не была уверена зачем. Если вдова начнет говорить о разбойнике и о том, что он похож на ее любимого сына, она будет не в состоянии остановить ее.

Но тем не менее, находясь поблизости, она, по крайней мере, сохраняла иллюзию, что может предотвратить несчастье.